— На ужин ветчина, — сказала она. — И капустный салат. Устроит?

— Замечательно!

Она продолжала читать. Стройная светловолосая, все такая же прелестная, если бы не ставшее привычным обиженное выражение лица. Я уже привык к этому, но временами испытывал приливы невыразимой тоски по смешливой девчонке прежних дней. Временами я спрашивал себя, замечает ли она, что я тоже утратил прежнюю веселость. Хотя я иногда по-прежнему ощущал в глубине души бурлящий смех, погребенный под пластами скуки.

В тот вечер я еще раз попытался развеять наше общее уныние (надо заметить, со временем я делал это все реже и реже).

— Слушай, а давай бросим все и выберемся куда-нибудь пообедать! Хотя бы к Флорестану. Там танцы.

Она даже не подняла глаз.

— Не говори глупостей.

— Ну давай сходим!

— Не хочется... — Пауза. — Я лучше телевизор посмотрю. — Она перевернула страницу и безразличным тоном добавила:

— А потом, у Флорестана все слишком дорого. Мы не можем себе этого позволить.

— Да нет, почему! Если только это доставит тебе удовольствие...

— Не доставит.

— Ну ладно, — вздохнул я. — Пойду тогда займусь тетрадками.

Она чуть заметно кивнула.

— Ужин в семь.

— Хорошо, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

— Да, тебе письмо от Вильяма, — сказала она скучным голосом. — Я его отнесла наверх.

— Да? Спасибо.

Она продолжала читать, а я отнес свои вещи в самую маленькую из трех наших спален, служившую мне кабинетом. Агент по продаже, показывавший нам дом, радостно сообщил, что «эта комната как раз подходит для детской!», и едва не лишился покупателей. Я объявил эту комнату своей и постарался сделать ее как можно более мужественной, но все же чувствовал, что Саре все время казалось, будто в этой комнате витает дух нерожденного ребенка. Она туда редко заходила. То, что она положила письмо от моего брата ко мне на стол, был случай не совсем обычный. В письме говорилось: